10 марта 2010 года в пресс-центре РИА «Новости» прошла пресс-конференция Кшиштофа Занусси, классика мирового кино, выступившего в не совсем привычном для нас качестве театрального режиссера. На сцене Российского академического Молодежного театра (РАМТ) он ставит пьесу американского драматурга Дэвида Оберна (David Auburn) «Доказательство». Премьера должна состояться 18 марта 2010 года.

Глядя на Занусси, трудно поверить, что в прошлом году он отметил 70. Он безукоризненно одет, подтянут, прекрасно говорит по-русски, неизменно встает, когда отвечает на вопрос стоящей журналистки, и в самом себе воплощает то единство ума, культуры и обаяния, которое так свойственно его фильмам.

Вместе с ним в пресс-конференции участвовали художественный руководитель театра Алексей Бородин и актеры Нелли Уварова, Ирина Низина, Евгений Редько и Денис Баландин.

Пьеса «Доказательство», с успехом идущая на Бродвее с 2000 года, известна любителям кино по экранизации Джона Мэддена, в которой главные роли сыграли Энтони Хопкинс и Гвинет Пэлтроу. Это история блестящего математика, потерявшего рассудок в попытках доказать Великую Теорему, но не оставившего желания доказать миру и самому себе, что он может. Его дочь Кэтрин, тоже математик, ушла из науки из-за неверия в свои силы; она ухаживает за отцом, но тайная амбиция и ей не чужда. После смерти отца в доме появляется его бывший студент, который разбирает архив и находит тетрадь с доказательством. Но кто автор?

Кшиштоф Занусси, по образованию физик, знает научный мир не понаслышке и не раз изображал его представителей в своих фильмах. «Доказательство» он уже ставил на сцене в Германии.

Русский проект реализован за очень короткий срок; чтобы уплотнить процесс, Занусси предложил актерам две недели пожить и поработать у него в доме в Варшаве (и даже организовал им уик-энды в Париже и в Кракове). В Молодежном театре ученого играет Евгений Редько; Кэтрин – Нелли Уварова; ее нормальная сестра Клер – Ирина Низина; Хол, молодой человек, разбирающий бумаги, – Денис Баландин.

Вопрос ИА «ФАктвидео»: Господин Занусси, Вы учились на физическом факультете Варшавского университета и в последующие годы никогда не порывали общение с научной средой. Что Вы вложили в этот спектакль из своей собственной научной биографии и из общения с реальными учеными?

К. Занусси: Вам как критику придется судить, сколько Вы этого найдете. Мне эта среда не чужая. И поэтому рассказ о профессорах физики, математики – это рассказ о моих знакомых. Если бы меня хотели заставить делать работу о молодежи на улицах или о наркоманах, я бы не пробовал даже, это не мои среды, я мало об этом знаю. А есть такие среды и сферы общества, которые мне больше знакомы. И, конечно, мои друзья-физики приходили к нам на репетиции, посмотреть, почувствовать, насколько это правдоподобно. И передавали свои замечания: как если бы он это послушал, он бы среагировал.

Вопрос ИА «ФАктвидео»: А случаи на грани помешательства были среди Ваших знакомых?

К. Занусси (смеется): Нет, я думаю, что нет…

            Вообще эта пьеса основана на реальном факте, который широко известен. Есть такой победитель Нобелевского приза – Нэш (John Forbes Nash), он математик и экономист, он еще живет. Это на основе его феномена: он – настоящий шизофреник и настоящий победитель Нобелевского приза. О нем была американская картина «A Beautiful Mind» – «Красивый ум».

            И была другая картина, на основе этой пьесы, где тот же самый мотив.

            Мотив сумасшедшего гения. Уже Ломброзо об этом писал. Так что это не ново, в истории есть такой феномен, который нас очень возбуждает, что между сумасшедшим и гением – один только маленький шаг. Так близко от хорошего до плохого и наоборот.

Вопрос: Когда режиссер берется за ту или иную пьесу, он видит в ней тему, которая важна для сегодняшнего разговора со зрителем. Вы себе такой вопрос задавали?

К. Занусси: Конечно. Это вопрос о норме. Знаете, когда я в первый раз в 70-е годы выезжал за границу и там общался со средой ваших белых эмигрантов, они обратили внимание, что мой русский язык какой-то комсомольский. Я употребил слово, которое вы повторяете без перерыва: «нормально». Его у Чехова нет. Его у Толстого нет. Это слово из ваших 20-х годов: план, планировка, госплан, норма. Как ты чувствуешь себя? – Нормально. (Смех.) Это смешное слово, пустое совсем.

            В этой пьесе вопрос о норме поставлен серьезно. Когда гений, а когда сумасшедший? И хватает немножко любви, чтобы человек от края отчаяния мог пройти к нормальности, такой как мы ее понимаем. Это мне было близко в этой пьесе.

Вопрос: А Вы ответили для себя: гениальность – это норма?

К. Занусси: Знаете, даже природа отвечает на этот вопрос, потому что если мы пересекаем границу нормы, мы приближаемся к самоуничтожению. Но норму можно очень далеко растянуть. С другой стороны, даже к людям, вышедшим за пределы нормы, мы имеем большой долг. Доницетти был клиническим шизофреником. Шуман был ментально больным. Но они создали произведения, за которые мы им благодарны. Пересечение нормы оказалось тоже полезным. Для нас – не для них!

Вопрос: Вы знакомы с автором пьесы?

К. Занусси: Нет. К сожалению, нет.

Вопрос: Есть известный американский фильм по этой пьесе. Что, по-Вашему, в нем прошло мимо, что заставляет Вас вновь обращаться к этому тексту?

К. Занусси: Ну, знаете, я на этот вопрос не отвечу, потому что всегда считаю недостойным, чтобы один режиссер комментировал другого режиссера. Мой американский коллега сделал свою картину, как умел лучше, а я поставил пьесу, как я сумел лучше. Но это ваша задача критиков-журналистов – судить, кто что сделал хорошо, а что плохо. Конечно, Энтони Хопкинс – гениальный актер, но у меня актер в той же роли моложе Хопкинса, красивее Хопкинса, и я этому тоже радуюсь.

            Возможно, у вас еще нет такого разрыва, но в Европе люди, которые ходят в театр, – это совсем не те, которые ходят в кино. Поэтому там даже никто не сравнивает фильм и спектакль. А живых актеров не сравнить с целлулоидом, они дают почувствовать то, чего целлулоид не позволяет.

Вопрос: Мы все хорошо знаем Ваши фильмы, но большинство наверняка не видело Ваших спектаклей. Похожи ли Ваши постановки на Ваши фильмы и какой театр Вам нравится – более психологический или более постановочный?

К. Занусси: Мне очень нравится театр, который я бы никогда не хотел делать. Я бы просто не умел его делать.

            Я с удовольствием смотрю картины режиссеров, которые совсем на меня не похожи. Есть люди, мне близкие, которых я обожаю, и есть очень далекие, фильмы которых производят на меня огромное впечатление. Феллини, с которым я был довольно хорошо знаком, меня удивлял тем, что у него были такие сны. Я таких снов никогда не видел. (Смех.) И я бы не мог продолжать его работы, я бы совсем не знал, что делать у него на площадке. Вот если бы Бергман заболел – я бы попробовал. (Смеется.) Он этого не слышит, но у Бергмана я бы больше чувствовал себя дома. Я их обоих обожаю, но по-разному.

            В театре я чувствую себя дома, если это такая же ткань, такая же материя, близкая к кино. А если это театр большого зрелища – я хороший зритель, но я в нем не режиссер.

Вопрос: Пан Кшиштоф, что Вы думаете о ситуации в России? Вы могли бы снять о ней документальный фильм сегодня, как в 1991 году (фильм о Б. Ельцине «Россия сегодня и завтра»)?

К. Занусси: У меня нет иллюзии, что я понимаю, что у вас сегодня происходит. Я боюсь, что и среди вас не много людей, которые понимают, что происходит. Эти перемены очень загадочны, и есть огромные сомнения, насколько Россия идет вперед и насколько назад, что в будущем окажется счастливым решением, а что несчастным. Судить об этом трудно. Но, конечно, интересно.

            Я не журналист и я режиссер не документального кино. Я снимаю документальные картины только от времени до времени, когда есть такая констелляция. Если бы она случилась – может, я бы я бы еще раз это сделал. Но в данный момент нет такой констелляции.

            В 1991 году было очень интересно, момент очень напряженный. Я к нему сейчас вернулся, у нас в этом году 200-летие со дня рождения Фредерика Шопена. 1 марта я ставил 20-минутный спектакль в филармоническом зале и нашел такую связь между Шопеном и тем, что происходило в 1991 году, – концерт, который не получился, потому что был путч Янаева. Моя маленькая пьеса называлось «Концертный путч».

В конце пресс-конференции мы задали вопрос Нелли Уваровой , играющей молодую женщину, тоже находящуюся в пограничной ситуации между безумием и гениальностью: Скажите, для роли в пьесе Вам понадобилось освежить познания в математике? Ну, хотя бы разобраться в теореме Ферма? И какой была стратегия пана Кшиштофа в этом плане: он разбирал с Вами сам научный аппарат, который занимает довольно много места в тексте?

Н. Уварова: Его круг – это круг физиков, и он был так любезен, что приглашал на ужин – так, ненавязчиво – своего друга, профессора, физика, совершенно гениального человека, у которого на счету множество открытий, которые сейчас используются очень широко. Конечно, это большая удача для меня, человека из другого мира, потому что я могла задать вопросы относительно каких-то внешних характеристик и внутренних мотиваций ученого.

            Но с математиками пообщаться не случилось. И обновлять познания не пришлось. Я сразу поняла, что не освою этого никогда, потому что забыто даже то, что было выучено на пятерку в школе. Все-таки самое главное в этой пьесе – взаимоотношения внутри семьи, а само доказательство могло быть математическим, могло затрагивать физику, химию и что угодно.

            Но, тем не менее, любопытство не знает пределов! У меня не было возможности, находясь в Польше, пообщаться с математиками, а сейчас я собираюсь это сделать.